Рождественские чтения 2003 года

Секция
«Общественные движения: мировоззрение, идеология, информация»

«Найти здравый смысл» (куда мы движемся?)

Андрей Рогозянский
публицист

С некоторых пор прогресс и процветание представляются особым законом мироздания: мир неминуемо движется ко временам полной устроенности и довольства; пять золотых, вечером закопанных в землю, как в сказке про Пиноккио, наутро обязаны прорасти деревом, сверкающим золотыми монетами. Разбогатеть стало закономерностью, остаться в числе бедноты — исключением из правил. Никаких особенных даров и способностей при этом уже не надобится. Главное, узнать, в каком месте больше платят. В общем, «если ты такой умный, то почему такой бедный?»

Всеми мифами о процветании и неограниченных возможностях нас теперь кормят одновременно. Во-первых, говорят, что «дикий, бандитский капитализм» в качестве первого этапа накопления — это так, ничего, потерпеть можно: как-никак классика жанра. Дальше советуют, засучив рукава, работать от зари до зари, подымаясь из малого бизнеса на высоты мировой конкуренции. Наконец, наступила пора нашему соотечественнику взяться за имидж, озаботясь отсутствием перхоти, безупречной улыбкой и ослепительно белым воротничком, этими решающими факторами успешной карьеры и личного счастья. А если не хватает плодов своего труда — выкачаем необходимое из недр! Какое нам дело до всей этой страны с развалившимися повсеместно колхозами, фабриками и заводами, с наполовину тунеядствующим и деградирующим населением? Небоскребы в столице растут? Растут. Тогда в чем дело, что не устраивает? Без работы сидите, без тепла, без воды? Ерунда, вы же видите… по телевизору: небоскребы растут! Значит, классика рынка и демократии соблюдена, Россия планомерно входит в число «цивилизованных стран», законы прогресса блистательным образом подтверждаются. Короче, вперед, граждане, в светлое «завтра»!

Концепция «золотого миллиарда», и без того кособокая, у нас преломляется в прямо-таки гротесковые формы, когда внутри одного общества наличествуют два разных мира, разделенные между собой не просто финансовыми возможностями, но, так сказать, разной цивилизационной окраской и перспективами. Один мир, современный, нахрапистый и оптимистичный, помещается, главным образом, в Москве, Петербурге и еще нескольких крупных центрах — этих выставочных витринах капитализма. У мира другого, российской глубинки, своя эсхатология и символика, состоящие в постоянном воспоминании прежних времен, регулярной «приватизации» шифера и кирпича с некогда исправно функционировавших животноводческих комплексов и производств и применении всего этого добра для своих худеющих крыш и покосившихся срубов.

То, что происходит сейчас в Москве, как раз соответствует известной западной схеме «золотого миллиарда». Только в российском масштабе это выглядит, как «десять миллионов», если не «золотых», так хотя бы «серебряных» счастливцев, живущих в столице. Ведь исчезни из Москвы благоденствие и лоск, что останется? Что сказать людям? Что искали, искали новой России, да не осталось и того, что имели? Что в российской истории за последние 15 лет нет никаких стабилизаций и взлетов, а есть один гигантских размеров государственный кризис, на фоне которого даже одноразовая удачная замена фигур, при которой преемник по внешнему виду приличней предшественника, выглядит необыкновенной радостью? Что все в нашей жизни, несмотря на всевидящее президентское око, ветшает и приходит в негодность? Что происходящее обличает корысть и бездарность руководящего клана, который вовсе не связывает с Россией свои упования, но видит в ней приблизительно то, что колониальные власти видели в подвластных им странах, — огромную территорию с бесхозным добром, населенную добрыми, но, увы, недалекими аборигенами?

Что же в таком случае сказать о нашем рынке, то есть о начавших понемногу работать механизмах свободного спроса и предложения?

Рынок для нашего соотечественника — понятие почти что волшебное, как «тридевятое царство» или «светлое будущее». Каждому хочется зацепиться мыслью и чувством хотя бы за что-нибудь положительное, и поэтому рынком у нас объясняется и оправдывается все, самые абсурдные вещи, в т. ч. и те, что противоречат самой рыночной идее. Скажите, что рыночного можно найти в российской торговле нефтью, газом, металлами? Неужели кто-нибудь думает, что в раздаче сырьевых контрактов хоть как-нибудь отражен принцип свободной конкуренции? Далее, перераспределение собственности: аукционы, банкротства, слияния и т.п. Все это тщательно планируется заранее, чтобы лакомые куски отходили в нужные руки, в ведение той или другой бизнес-империи. Что касается импорта, то только наивный считает, что крупные партии продовольствия, оборудования и прочего поступают в страну свободно. В действительности, весь импорт в Россию, от авиалайнеров до «ножек Буша», за исключением, может быть, разной мелочи, давно и надолго расписан, квотирован между западными производителями, а «заинтересованные» российские чиновники имеют в этом бизнесе свою долю. В части бизнеса мелкого - торговли, услуг - тоже не менее странная ситуация. Взять хотя бы постоянный рост цен, не смотря на то, что правительство рапортует о снижении инфляции до 10-12 %, курс доллара падает, а цены как росли, так и растут в год эдак процентов на 30, на 40. Потому что в одних только книжках по экономике пишется, что большое число торговцев и производителей, выйдя со своим предложением, удовлетворяют спрос и рождают баланс — справедливую цену. На деле, торгующие используют свой прилавок, как стратегическую высоту и долговременную огневую позицию, окопавшись и диктуя свои условия безоружному покупателю. Чрезвычайно легко, без лишнего слова, они понимают друг друга и рождают ценовой сговор. В стихийной торговле всякому дорога своя максимальная выгода. Здесь действует правило: ни за что не продавать дешево, если купят дороже! И, в принципе, это «дороже» может быть сколь угодно большим, по желанию продавцов.

Элементарная арифметика: на лотках с овощами и фруктами действует, в среднем, 80-100 % надбавка по отношению к оптовой цене (в Москве еще выше). То есть, апельсины, которые закупили по 25 руб. за килограмм, продаются за 50. Вы можете представить, что это такое?! Где-то за тридевять земель, в Марокко, апельсиновую плантацию сперва посадили, за ней много лет ухаживали, затем вырастили урожай, собрали-упаковали, погрузили на корабль, отвезли на другой конец света, выгрузили, доставили на оптовую базу... После чего прикатил джигит на ржавых «Жигулях», переправил несколько ящиков до ближайшей палатки и… не стесняясь, назначил двойную цену, т. е. на рознице взял ровно столько же, сколько и все остальные, имевшие отношение к данному апельсину. При этом еще умудрившись обвесить и обсчитать покупателя процентов на 10-15.

Это, конечно, чудовищно. Это террор, а не рынок. Положение пытаются оправдать тем, что высока арендная плата, велики регулярные чиновничьи поборы и т.п. Но все это только добавляет конкретики и реализма в печальную картину: наибольшие барыши, «деньги из воздуха», достаются тому, кто тем или иным образом причастен к торговле.

А в какой ситуации, скажите, будет находиться человек, работающий где-то на производстве? На месте его труда действует диаметрально противоположное правило: минимизация расходов. То есть, владелец предприятия рассматривает зарплату сотрудника как прямой убыток для своего кармана. И старается, конечно, убедить рабочего в том, что его труд недорого стоит. В результате тот, кто работает, оказывается в заведомо худшем положении, нежели тот, кто торгует. Начинается отток сил в сферы, не в такой жесткой степени обусловленные производительными механизмами: в автосервис, ремонт, посредничество, информационные и другие услуги. Здесь «делать деньги» оказывается вернее и менее хлопотно, потому что эти деньги платятся теми, кто их семью потами не зарабатывал. Будучи вброшены откуда-то сверху, как «плановый прикорм», средства дальше кочуют от одного к другому, в порядке оказания разных услуг. Так создается видимость рыночной активности, хотя природа всего этого пребывает вне экономики. Она почти целиком определена волюнтаристским решением: взять часть средств от продажи ресурсов страны и раздела плохо лежащей собственности и направить на то, чтобы вокруг узкого круга господ А и Б, «сидящих на трубе», нарастить еще слой иждивенцев, с общими для одних и других шкурными интересами.

Эту прослойку готовых грызть горло всем, кто посягнет на их личное благополучие, у нас и пытаются подавать, как «средний класс», опору демократического развития. Увы, наш «средний класс» — это не только и не столько представители честного малого бизнеса или высококлассные специалисты. Это чиновники разного уровня, управленцы из дорогих банков и офисов, бывшие рэкетиры-бандиты, которые легализуются и прикрывают свои теневые занятия каким-нибудь небольшим предприятием. Это торговцы, не занятые ничем конструктивным, производительным, а только переваливающие товар с места на место. И это, в действительности, есть самый уязвимый, шаткий и дезориентированный слой, холопски выслуживающийся перед сильными, и отдающий всего себя на то, чтобы, по крайней мере в отдельных эпизодах и атрибутах своей жизни - дорогих авто, загородных коттеджах, квартирах - дотянуться до заветного уровня «боссов». Но парадокс ситуации в том, что «боссы» не думают устраивать свое личное будущее в одной лишь России. Их утешают и греют солидные вклады в швейцарских и американских банках, шикарные апартаменты и виллы на берегах теплых морей, бизнес за рубежом, образование для детей в самых престижных зарубежных университетах. И это есть тот самый уровень, на который из так называемого «среднего класса» не перебраться никому и никогда, и куда доступ дается только за самые масштабные подлости в отношении своей страны и народа. Остаток же прихлебателей комически суетится и с риском вкладывает свои - с риском же - оттяпанные капиталы в сотни тысяч долларов, на территории государства с катастрофическим состоянием хозяйства, ослабленной обороноспособностью, угрозами целостности и общей нестабильностью во власти и обществе.

Представление о последовательном, кропотливом, ответственном, созидательном труде, кажется, окончательно обесценено «шоковыми терапиями» и дефолтами. Никто не верит, что, кропотливо работая день за днем и откладывая копеечку на будущее, можно поставить на ноги свое дело или обеспечить безбедную старость. Характерный знак - эпидемия азартных игр и развлечений повсюду: на улицах, на телевидении. Либо пан, либо пропал. Если приобретать, то сразу и много; терять все равно особенно нечего… Хуже всего, что такая авантюрно-наплевательская наклонность распространяется не только на визиты в казино и салоны игровых автоматов, но и на всю современную жизнь. В ситуации, когда труд ничего не решает и не имеет адекватного стоимостного выражения, а экономика существует, в общем-то, за счет нетрудовых средств, — в этой ситуации рушится чувство реальности, и любой человек на своем месте пробует обеспечить себе максимальный выигрыш за счет остальных. Таксист вместо того, чтобы беспрерывно мотаться по городу, стоит у обочины и ожидает такого единственного клиента, с которого можно будет взять денег «по полной», а затем преспокойно ехать домой. Строители и отделочники разок-другой «зашибив» у хозяев роскошных коттеджей, дальше требуют несусветную плату с рядового клиента. Фабрика, которой производство лопаты обходится в 8 рублей, отпускает ее за 20 — потому что, как рассуждают производители (и, по-своему, справедливо!), на дешевый товар магазин все равно накрутит большую наценку, и он станет дорогим.

Время, когда все пытаются жать, что не сеяли…

Отсутствует шкала или баланс, из которых бы однозначно следовало: выполняй свой труд, как положено, — и обеспечишь себе нормальную жизнь. Наоборот, во всем действуют какие-то кривые закономерности, не всегда ясно понимаемые человеком, но, во всяком случае, уводящие его с пути ответственности, трудолюбия и конструктивного сотрудничества.

В общественном плане это ведет к сворачиванию культурного, образовательного поля и вообще всего, что побуждает человека жить не одним днем, но сознавать самого себя, анализировать прошлое, тщательно продумывать будущее. Значение приобретают не квалификация и положительные нравственные и деловые качества, а моментальные инстинктивные реакции: умение толкаться локтями, отстаивать свои личные интересы, из всего выжимать максимальную выгоду. Будущее все больше представляется временем, которое совершенно не будет «напрягать» человека такой «лишней роскошью», как образованность, тактичность, общественные приличия, эрудиция, хороший вкус. Зарницы этого будущего временами уже видны в плоском юморе телеэкрана, изобилии всякого рода газеток и журнальчиков с кроссвордами и сканвордами, массовыми викторинами и тому подобное, в бирках и ценниках на прилавках и в торговых киосках, пестрящими корявыми буквами: «Мандарын марока», «Гранат слатки».

В инфраструктуре экономики налицо не менее серьезная деградация. Уже сегодня Север, Сибирь и Дальний Восток нужно осваивать заново. В самом центре России, ее исконных областях обнаруживается все больше «белых пятен» — территорий пустых или почти пустых, с вымирающими деревнями, порушенными хозяйственными объектами, заброшенными пашнями, полным отсутствием транспорта на многие десятки верст. Много раз у нас повторяли высказывание Маргарет Тэтчер о том, что, дескать, «экономически оправданным» для России является проживание не более 40—50 млн. населения, которое будет обслуживать, в основном, добычу сырья и отдельные вредные производства. Сегодня, на исходе 15-ти лет реформ можно, как говорится, и к госпоже Тэтчер не ходить за подобного рода прогнозами…

В самой глухой российской глубинке знают вкус новозеландского масла, египетских яблок и южноамериканской говядины. И еще неожиданные открытия: в Аргентине произвести килограмм говядины стоит 4 цента, ведь там скотина круглый год гуляет на свежих подножных кормах, тогда как наши буренки 6-7 месяцев в стойлах на сене стоят… Ясно, что тут никакой мировой сельскохозяйственный рынок нам не светит, нам бы на собственном устоять. Но конкуренция, на которую наталкивает нас Запад, оказывается такой лихо задуманной штукой, что победившему дает все, а у проигравшего все отбирает. Народная мудрость: «За морем телушка — полушка, да дорог перевоз», — в условиях глобальной экономики уже не работает. Особенно если в федеральном Правительстве работает целое лобби, которому велено покупать за океаном то, что могло быть произведено дома. Здесь уже проявляет себя мудрость иного рода: экспертов и банкиров из МВФ, которые вкрадчивым голосом советуют нашим колхозникам пустить всю скотину под нож, а за маслом и мясом ходить в ближайший сельмаг — там они дешевле.

Почему же из того, что в Новой Зеландии и Аргентине купить дешевле, следует свое село разорить под чистую? А если в Китае одежда и обувь дешевле, то нужно совсем разучиться себя обувать-одевать? Так что инструкции МВФ означают буквальным образом следующее: вы, дорогие российские колхозники, ткачи, обувщики, оборонщики-электронщики и иже с ними, тихо и без лишних хлопот для остальной экономики вымирайте вместе со своими фабриками и заводами, детскими садами и школами, НИИ и учреждениями культуры. В открытую Россию вы не попадаете, глобализации не подлежите — представляете, извините, балласт, ненужный для светлого будущего элемент.

Нам, если и удалось за последние годы начать конкуренцию с мировыми производителями, то лишь на своей территории. Начать, чтобы тотчас поднять руки, угробив по всей рыночной классике собственное хозяйство. Теперь, после развала Союза и пятнадцатилетних измывательств над собственным промышленным потенциалом, куда нам до чужих берегов, до завоевания транснациональных рынков?! Нам бы для начала решить, хотим ли мы все-таки сохранить экономику страны, или же с нас довольно, чтобы на всей территории сохранились только отдельные «ошметки» от мирового рынка — те единичные отрасли и предприятия, продукция которых на вывоз еще принимается? Ведь гонку с транснациональными корпорациями у нас не вынесет не то, чтобы конкретный завод — целые территории и города оказываются на положении неконкурентоспособных. Не потому, что из рук вон плохо работают. Просто всегда, исторически, субъектом мировой конкуренции у нас выступало целое государство, соединявшее вместе потенциал множества трудовых единиц и соответствующим образом использовавшее его. Сейчас же государственная воля к чему бы то ни было, здоровая, «хоккейная» злость, опасение не ударить в грязь лицом перед остальным миром отсутствует. Имея готовое — подчеркнем, готовое! — авиастроение с разработками, адекватными современному мировому уровню, мы в течение многих лет подряд производим единичные экземпляры и радуемся покупке почтовой компанией DHL и Китаем всего трех лайнеров того класса, который достоин занять серьезную долю в авиапарках по всему миру. Нынче какому-нибудь Тверскому заводу химволокна приказано самому конкурировать с гигантскими Du Pont и Texaco, ивановским ткацким фабрикам в одиночку решать, куда девать свои ситец и лен, когда все завалено мануфактурой из Юго-Восточной Азии. Получается, что любой средний российский город в глубинке, в которых в советское время работало несколько градообразующих производств, а теперь еле-еле пыхтят одно или два, категорически не оправдывает своего существования. А что, скажите, с ними произойдет, когда и этих производств не останется?

Правительство при этом ведет себя «своеобразно». Регионы России оно оставляет на некотором дотационном пайке, поддерживая слабое тление жизни; платятся пенсии и зарплаты бюджетникам, благодаря чему не наступает полный каюк. Но и настоящего разрешения ситуации не предвидится. Никто не собирается восстанавливать промышленность и рабочие места в тех объемах, в которых они обеспечивают нормальную жизнь в этих краях. В подключенной к мировой экономике российской глубинке рентабельными остаются разве что взятки, браконьерство, лесоповал и воровство. Те, кто моложе и крепче, шестым чувством чуют, что пора уезжать и уезжают: кто в столицы, кто в областные центры. Остальные чуют все то же, но уже ничего не предпримут и никуда не поедут, а будут потихоньку, на те самые пенсии и бюджетные ставки доживать век, оставляя за собой вымирающие села, города и районы.

Обычно принято рассуждать о несоответствии русского характера принципам рынка: об извечной привычке Ивана жить на «авось», отсутствии у него предприимчивости, деловой хватке, о пьянстве. Возникают сомнения, что Россия способна сегодня отыскать себя в новых условиях… Но давайте подумаем, что значит «соответствовать рынку». В каком-то смысле мы, правда, недостаточно азартны и не чересчур уверены в важности материального благополучия. Одна предпринимательница как-то поделилась своим наблюдением: русский на рынке чувствует себя неуютно и другими — к примеру, кавказцами — воспринимается как чужой человек. «С их точки зрения, — говорила она, — русский не должен заниматься торговлей; он не чувствует, так сказать, самой стихии рынка, и потому не умеет и не должен наживаться. Русский инженер, врач, учитель, строитель — это да. А когда русский занимается частной торговлей… В этом есть что-то неправильное, от чего ему самому неудобно». Но можно ли на полном серьезе говорить об абсолютной отсталости и безнадежности русских способностей и характера? Наверняка нет. Нами плохо освоено не хозяйствование как таковое и не рынку вообще мы не соответствуем. Нам непонятна и чужда та чехарда, которая происходит в России в последние годы. Вот здесь русский человек действительно растерялся. Тем более что вытащили его из советской эпохи, в которую его личная инициатива и самосознание были никому не нужны; все знала и все решала единая мудрая «партия». Как тут не запить и не оставить дела на «авось»? Поэтому проблему поголовного пьянства следует понимать так: человек пьет, пока все равно, трезвый ты или нетрезвый; когда жизнь без спиртного ничего не меняет и не прибавляет. Зато под алкогольными парами меньше думаешь о безобразии, творящемся в жизни.

Что же касается стратегии выхода из тупика, перспективах достойной и с пользой прожитой жизни, то важней всего здесь — это слезть с облаков и научиться смотреть на вещи реалистично. Реализм же в том, чтобы не мечтать построить у себя Америку или Францию и не придумать себя заново, из одного навязанного образа — советского человека — переделываясь в другой: европейца или американца.

Разрыв в благосостоянии Запада и остального мира предрешен заранее. Есть факт экономического процветания США и стран Западной Европы, и к нему чаще всего апеллируют, как к доказательству передового характера западной цивилизации. Но западное «экономическое чудо», надо сказать, не выросло на пустом месте, и ни много, ни мало, уже целых 500 лет в мире действует система перераспределения благ в пользу Европы и США. Сравняться с западным уровнем жизни — такая «национальная идея» сама по себе никакого житья не даст. «Общества всеобщего потребления» в наших краях даже при самом благоприятном стечении обстоятельств невозможно представить — только общество большого труда и терпения. Не случайно минувшее время воспевало труд не как средство для достижения богатства и удовольствий, но как отдельную ценность. Слово «трудящийся» был общепринятой заменой для слова «гражданин», а «потребительское отношение» — символом низкой нравственности и мещанской безвкусицы. Задачу поэтому необходимо формулировать ровно обратным образом: заново восстанавливать в себе умение радоваться простым, человеческим вещам: ценностям семьи, труда, общего дела, взаимного понимания и взаимной помощи; в материальном плане довольствоваться малым, ценить то, чем можешь обеспечить себя сам, сделать своими руками. В то же время, быть теми, кто настроен самостоятельно определять собственную судьбу, — более собранными и волевыми, не раскрывающими душу перед чужими пересмешниками и зубоскалами, не пасующими перед заморским апломбом и окриком, умеющими защитить себя от набегов и ига новых орд, дающими отпор намерениям паразитически устроиться за наш счет.

В конце концов, сейчас нам не до национального величия. Хорошо бы попросту сохраниться, остаться на плаву. Правила глобальной игры становятся все более жесткими. Но любой неожиданный поворот в международных делах, сбой в планах глобализаторов — и расклад сил в способен в одночасье перемениться. Те, кто не впал в «лунатизм», не разучился работать, не впадает в панику и привык существовать по средствам, у кого есть сырье и ресурсы — эти народы и страны, быть может, окажутся даже в преимущественном положении.

Но и с призывами огородиться глухой стеной, запереться от всех и вся и идти к историческим национальным корням надо быть осторожнее. Увы, как и либерализм, почвенничество у нас утопично. Тезис о «возвращении к корням» произносится чаще всего в отрыве от конкретного содержания, как очередной идеологический лозунг. Он провозглашается так, будто само по себе «возвращение» снимет все остальные вопросы: в каких формах и какими путями идти к возвращению, как жить в таком мире, каков он есть. «Вернуться» — не самоцель. При всем уважении к прошлому нужно сохранить адекватность специфике дня сегодняшнего. К сожалению, многие наши почвенники чаще всего недооценивают саму категорию развития, а полагают, будто любые проблемы решаются простым повторением старых форм, субъективно кажущихся более предпочтительными: дореволюционный российский капитализм, сталинская индустриализация и пр.

Мы плохо представляем теперь, насколько далеко отошли от тех начал жизни, которые считаем традиционными. Традиция — это живая вещь, это не сборник идеологических правил. В каком-то смысле о традиции начинают заботиться и рассуждать только тогда, когда она уже исчезает из жизни. До этого ее не замечают, ею просто живут. Впоследствии ее изучают, ее ценят, ее культивируют, как культивировались у нас этнографические изыскания и самодеятельность, но это уже иной статус традиционных форм и иное их восприятие, как извлеченных из прошлого и заключенных в контекст современности, ответно при этом на него мало влияя.

Настоящие «корни» нынешнего традиционализма кроются, увы, не в историческом прошлом, а куда ближе: в рефлексии, амбициях, подсознательных коллизиях самих традиционалистов — непримиримых критиков современности и истых поборников православного царства, архаичной культуры и патриархального порядка в семье. Но все мы к прадедовской жизни имеем, увы, весьма и весьма слабое отношение — так себе, седьмая вода на киселе, «патриархи и монархисты» в первом колене. Живые же уклад и мировоззрение так просто не воспроизводятся; они, в лучшем случае, передаются от личности к личности, вообще же, иной уклад и взгляд впитывают в себя долгие годы, ассимилируясь. Одна только вера возвышается над историей и передается прямыми путями, не зависящими от человеческих установлений и мнений. В остальном же, к каким именно традициям и «корням» теперь нас зовут возвращаться, разъяснить толком ни у кого не получается. Царская, имперская Россия далеко, а советский период в нас много запутал. Преемственность есть, ее не может не быть, ведь мы, несомненно, несем в себе русский тип, отпечаток своей истории (к сожалению, и ближайшей, советской). Но при чем здесь порядки и строй старой России? Важно, что из этого в настоящие дни сохраняется в нас. И историю мы читаем не для того, чтобы строить себе фантазийные миры и жить в них. Важно прочесть в ней себя самого, разглядеть случайное и неслучайное в своих мыслях, чувствах и отношении к окружающему — те черты, которые повторяются и составляют лучшую сторону национального прошлого, — а не прилепляться к архаичной конкретике, текучим и частным историческим практикам и решениям.

Конкретно лишь то, что от нас требует день сегодняшний. И, как это не странно, быть современным не так уж легко. Одно дело соответствовать прихотям и чудачествам, массовым веяниям и совершенно иное — жить и действовать здесь и сейчас по смыслам и ценностям универсального свойства. Как и стране в целом: беречься чужих и новых, но присматриваться и своевременно отвечать на чужое и новое.

Ведь и совсем недавно, при социализме мы, по большому счету, сделали ту же ошибку: чересчур уповали на свои достижения и считали незыблемым образ и положение могучей державы, которая вышла победительницей из Второй мировой войны, создала термоядерный заряд, первой отправила человека в космос. Но время текло, и через 20-30 после войны оно уже требовало удовлетворять новым реалиям: развитию компьютерных технологий, коммуникаций и систем управления, гибких технологических линий, более развитой частной сфере.

В конце концов, разве в наши дни всеобщей взаимосвязанности и стремительных перемен можно ли всерьез представить жизнь по своим, единожды заданным и не соотнесенным ни с чем и ни с кем правилам? Тем более, жизнь целой нации. Будучи же увлечены историческими частностями, мы опять пробуем рядиться в чужую шкуру, хотя и безупречно традиционного вида.

Возможно и даже необходимо сохранять собственное видение и свои оригинальные подходы, опирающиеся на национальные склад и характера. В частности, российская экономика и государственность конца XIX-го - начала ХХ-го веков, как и советский строй, при всех известных своих недостатках, явили миру многие решения, не повторяющие западные и лучшие западных. А это значит, что нужно усвоить активный и творческий дух жизни, все новое и современное знание, прийти к самостоятельности и компетентности в тех областях, которые на обозримое будущее могут составить преимущества русской нации в мире.

Не следует чересчур полагаться и на популярные версии русской истории. Таковые нередко тяготеют к схематизму и произвольным умозаключениям. Нужна строгость, чтобы подлинный интерес к исторической достоверности отличить от того, что попросту льстит нашему самолюбию или безосновательно упрощает проблему.

Распространено, например, такое романтическое мнение, впервые высказанное немецким историком Гердера или, может быть, еще раньше, которое представляет русских миролюбивой, открытой, дружелюбной, «экологической» нацией. Многие поддерживали эту теорию: Достоевский определял русский характер понятием «всечеловечность», Данилевский и Шпенглер указывали на сильное духовное устремление русских, Солоневич выделял у нас «способность уживаться». Вполне может быть, все эти авторы подмечали по-своему верную деталь. Но именно деталь, а не русский характер и русскую миссию целиком. Потому что, если мы примем за основу указанную схему, тогда нам придется искусственно затушевывать исторические отступления от нее. Русского человека, дескать, испортило петровское время. Простите, а разве прежде Петра наша история во всем безупречна? Разве Смутное время продемонстрировало лучшие качества русского человека? На этот случай имеется новая версия: русский характер испахан «татарщиной»; настоящего русского нужно искать в домонгольский период. А куда тогда деть княжеские усобицы и распри? Летописи часто называют своих худшими и лютейшими, чем татары. Наводить кочевников на удел своего брата, отдавать своих единоверцев, женщин, стариков и детей на поругание и неволю – неужели же в этом проявляется большая любовь и духовность?

Нам же, если рассуждать сходными категориями, представляется в первую очередь важным умение жить в скудных условиях. Якуты и эскимосы, конечно, живут еще более трудно, но они и не пришли ни к чему похожему на русскую культуру и государственность. Восточные славяне, по-видимому, всегда отличались некоей внутренней широтой и подвижностью, оптимизмом, способностью воспринимать и создавать новые формы. Если смотреть по историческим данным, германцы всегда выступают, как воинственные и грубые. Греки — как «хытрые зело»; финно-угры, живущие здесь же, на востоке Европы между славянами, — как более пассивные и прямолинейные, обитатели убогих, насквозь продуваемых дымных палаток. Русь же у европейских соседей еще в IX—X веках называлась Гардарикой, т. е. «страной городов» — конечно, не тех городов, какие мы представляем теперь, а родовых поселений, но все-таки мест укрепленных и организованных. По крайней мере, в языках финно-угорской группы, в т. ч. в венгерском, многие названия предметов домашнего быта, земледелия, скотоводства заимствованы из славянского. Это говорит о том, что и сами приемы ведения дел перенимались отсюда, и дает хотя бы частичное обоснование нашему предположению.

В силу такого своего характера русские в цивилизационных спорах не приняли чью-либо сторону — как финны и венгры, взявшие готовую позицию Запада, а настояли на собственной. С самого начала жизнь приучила их не доверять длительному благополучию, а находить для себя естественными упорный труд и перенесение разных невзгод, довольствоваться малым и только тем, что не отнимут ни стихия, ни человек. Запад же выработал привычку действовать силой: если не хватает своего, возьми у соседа, а внутренние противоречия решать при помощи формальных законов и норм, а изнеженный Юг традиционно имел изобилие от природы. Так в общих чертах, коротко и упрощенно можно представить происхождение разных мировоззрений и культурных позиций.

И вот, когда после всего этого смотришь на современную российскую жизнь, она выглядит диаметральной противоположностью нашим родовым и историческим данным. Понятно становится, почему так испортился русский характер. Для прочих народов это не так противоестественно: добиваться своего, сторониться от окружающих, искать для себя лучшего, успевать к благам вперед остальных. Они в этом так или иначе угадывают себя. Русскому же человеку нынче приходится переступать через самое главное в себе, по существу, терять себя самого и как бы придумывать заново, но уже в неестественном виде, с неестественными желаниями, с вымышленными радостями и образом счастья, воспринятым с чужих слов.

По-моему, до нашего соотечественника нужно донести именно эту мысль. Не надо много рассуждать о «духовном предназначении», которому мы сами же, в первую голову, не соответствуем. Требуется простое понимание того, что глупо переделывать себя в немцев или американцев — их и без нас на свете хватает — но искать и проявлять себя в том качестве, в котором русский характер отличается от остальных и где он, если хотите, конкурентоспособен с остальными типами и характерами.

В послевоенной Японии был такой лозунг: «Западный ум, японское сердце». А вот где наше сердце теперь, мы наверняка не ответим. Похоже, оно целиком в мечтаниях о себе, причем мечтаниях далеких от действительности. Мы ищем себя на Западе и не можем найтись в простейших, окружающих нас жизни и отношениях. Те, кого постигли неудачи, подавлены происходящим и вздыхают по советскому прошлому. Кто сумел приспособиться к новым условиям, смотрят на Запад и копируют Запад — неуклюже, конечно, потому что иномарка и евроремонт сами по себе, конечно, еще не делают западным человеком.

Наше теперешнее «демократическое» общество — это общество без сердца, общество без души, в котором возможно только пассивное воспроизведение чьего-то образа действий, но невозможно ничто самостоятельное, яркое, по-настоящему предприимчивое, творческое. И это бездушие можно назвать самой характерной чертой современной российской истории.

Но уроки и выводы прошлого могли бы составить необходимую пользу, дав намек, наведя на мысль о возможном альтернативном образе действий. Не разобранным и неоцененным, в частности, остается не столь уж далекий от настоящего опыт советского времени. Те, кто считают советскую модель недостаточно эффективной, отсталой в сравнении с западной, не до конца понимают смысла событий, происходивших в послевоенном мире. СССР, будучи государством заведомо менее сильным, с 40-х по 80-е годы практически в одиночку противостоял совокупному мировому финансовому и промышленному потенциалу, одновременно осуществляя у себя крупномасштабные системные преобразования и подтягиваясь к ведущим промышленным странам по всем показателям. Занимая вторые позиции в мире в промышленности, товарообороте, грузоперевозках, мы показывали лучшие результаты во многих отраслях, в т. ч. и несырьевых. Мы располагали хорошим инновационным заделом на будущее, в целом не уступая Соединенным Штатам в научной и опытно-конструкторской практике. Расходуя на оборону в среднем в 8—10 раз меньше, чем США, и в 15—20 раз меньше, чем НАТО, мы имели паритет по большинству позиций и даже превосходили Запад во многих своих военных разработках, которые, как показал оружейный экспорт последних лет, были непревзойденными для своего времени. Добавьте сюда традиционно высокие показатели в спорте, уникальную, поразительно глубокую и по-настоящему гуманистическую культуру, вспомните масштабы и степень развития системы образования, признанного лучшим во всем мире — и станет очевидно, что нет и не может быть никакого другого объяснения все этим успехам, кроме как качественная и высокая степени мобилизации народных талантов и сил, преимущества отечественной социальной организации.

Нельзя, разумеется, рассуждать о социализме, как наилучшем, идеальном строе — такого рода оценки пускай остаются привилегией США, смотрящих на себя как на воплощение вековой мечты человечества. Несовершенны как социалистическое, так и капиталистическое решения. И все-таки, в крайне стесненных условиях в Советском Союзе пришли ко многим предпочтительным, более экономичным и жизненным подходам, давшим нашей стране равноправное положение, а в некоторых областях и ведущую роль среди остальных развитых государств и народов, хотя любой шаг вперед, всякое новое достижение на этом пути давались через троекратное, а то и семикратное усилие. При приблизительно равных в 70—80-е годы экономических потенциалах СССР и США нам пришлось приложить к этому волю, таланты и силы, во много раз превосходящие американские.

Нестандартные, интересные стороны советского опыта в экономике, организации общества, культуре, методологии и практике образования, научных исследований, инженерных решений, будучи правильно и подробно осмыслены, и сегодня могли бы представить огромную пользу для человечества. Но в очередной раз, упирая на отсталость и неполноценность, нас учат жить, и даже категорически требуют от России уместиться в прокрустово ложе стандартов «подлинной демократии и рыночных отношений». Совсем как когда-то отправили к нам самые передовые по тому времени революцию, классовую борьбу и социализм, а еще раньше — административно-палочное государство, прокисший аристократизм и крепостное право.

Что же следует из всего сказанного и как быть человеку, стоящему перед очевидностью скорых масштабных трансформаций? В наши дни одинаково субъективны и уязвимы обе позиции: как обывателя, так и нигилиста-апокалиптика. Один, по известной страусовой привычке, неисправимо, даже патологически оптимистичен: «До сих пор проносило и опять как-нибудь пронесет…» Образ другого верно передает кто-то из юмористов: «…так много отложил на черный день, что ожидал его с нетерпением». Есть много причин, по которым конца света может хотеться: боль поражения, личного и национального, зависть к успехам других, неприятие перемен, косность, апатия и инертность, истеризм, стремление эпатировать, мизантропия. «Отложить на черный день» — это не обязательно материальный запас. На черный день отложить можно саму жизнь, надежды и планы, поступки, оцепенев в ожидании: «Когда же?..», следуя перевернутой логике: «Чем хуже, тем лучше».

Миновать Сциллу фаталистической мрачности и Харибду беспочвенного оптимизма - для этого о будущем приходится думать одновременно в нескольких направлениях. Первое соединено с ожиданиями усиления России, укрепления самостоятельности в общих рамках существующего расклада мировых сил. Чем может побуждаться такой рост? Разумеется, не сиюминутными вещами, наподобие благоприятной нефтяной конъюнктуры, укрепления «вертикали управления», административной реформы или судов над отдельными неугодными олигархами. Нужна смена власти в стране и перемены в народном самосознании. Какое условие первично, а какое вторично — это в нынешней ситуации понять не просто. На общий взгляд, аксиомой является: «Народ имеет такое правительство, которого он заслуживает». То есть, для начала необходимо измениться народу и после этого изменится власть. Но современность меняет привычные представления. Воля народа, реальная общественная ситуация играют все меньшую роль; преимущественное значение приобретает идеологическая манипуляция массами, осуществляемая власть имущими. Подача действительности в СМИ становится определяющей как для единичного сознания, так и для общества в целом. Сегодня же в России контроль за СМИ узурпирован узким кругом антинационально ориентированных лиц, посредством чего нивелируется, сводится «на нет» всякая попытка восстановления народного самосознания, мобилизации сил и консолидации общества. Так что в качестве первоочередной задачи, не дожидающейся народного, низового пробуждения и выступления (чему попросту не дадут состояться), все же может рассматриваться кардинальная смена власти в стране.

Действие манипулятивного фактора в современной политике России настолько заметно, что в политических кругах открыто констатируется наличие (помимо официальной номенклатуры) «партии власти», и другого не менее влиятельного института - «партии идеи», обеспечивающей превалирующее лобби на самом крайнем, экстремистском либеральном направлении. Нельзя не заметить, что политические партии в России далеко не используют тех представительных возможностей, которые должны были истекать из их легитимной принадлежности к существующей структуре власти. Ситуация даже отдаленно не отражает соотношения сил на электоральном поле. Телевизор в целом удовлетворительно транслирует позицию Кремля и правительства и еще в большей степени отвечает мировоззренческим основаниям российских «правых». Оставшиеся партии и политики не располагают даже не то чтобы пропорциональными своему политическому весу возможностями появления в эфире, они не могут рассчитывать на элементарные лояльность и непредвзятость в трактовках или цитировании своих основных документов и заявлений.

Все это в конечном итоге рождает первоочередную задачу замены власти в стране или, по крайней мере, создании предпосылок для этого. Для решения этой задачи у нас есть активно действующие и положительно зарекомендовавшие себя политики и движения. Одна из ведущих проблем нынешней политической системы России состоит в крайней, болезненной центрированности ее на единственной персоналии действующего Президента. Доля государственных решений, принимаемых под него лично, огромна. Общественное внимание почти целиком направляется на него. Механизмы преемственности весьма относительны. Сопоставимые фигуры и программы отсутствуют, больше того, они, целенаправленно подавляются: например, в стремлении упразднить Верхнюю, «губернаторскую» палату парламента, гомогенизировать состав Думы или посредством тотальной дискредитации оппонентов обеспечить подавляющий перевес одного претендента на президентских выборах.

К повышению народного доверия и легитимности власти — целям, которые декларируются официально, — упомянутые процессы имеют весьма малое отношение. Налицо сужение пространства политической инициативы, преднамеренная фиксация субъективной системы выработки и принятия государственных решений. А заодно и создание крайне опасного для национального суверенитета положения, при котором огромное, рыхлое, не имеющее внутри себя отчетливого идейного и организационного стержня строение российской государственности балансирует, по существу, на единственном основании и точке опоры. Бесценный подарок для тех, кто желал бы столкнуть Россию к дальнейшей деструкции.

Выходом здесь могла бы служить работа по созданию национально-ориентированного круга политиков, объединенных идеей, во-первых, «многополярности», коллегиальности проводимой в России политики и, во-вторых, решительного замещения существующей власти. Вместо участия в вязкой и бесперспективной позиционной борьбе, навязываемой теми, кто заинтересован в сохранении имеющегося «статус-кво», этот круг людей должен начать постоянную и кропотливую работу по формулированию реальных альтернатив властным решениям, расширению возможностей адекватного донесения своих аргументов до большинства соотечественников.

Необходимость безотлагательных действий в таком направлении осознается теперь многими. Положительные сдвиги намечаются и в позиции такого важного института, как Русская Православная Церковь. С обнародованием «Основ социальной доктрины» завершается период ее продолжительной изоляции от общества и пассивного следования за властью. Руководство РПЦ принимает ряд самостоятельных решений по актуальным вопросам современной жизни. Средой церковных интеллектуалов формируется общий настрой верующих на более социально-активный образ мышления и действий.

Однако, несмотря на это, по-прежнему высока вероятность усугубления внутригосударственного кризиса России, перехода его в более острую фазу, тем более что указанные диспропорции политической ситуации и монополия «партии власти» на СМИ делают маловероятной безболезненную и скорую смену власти в стране и начало курса на сохранение нации, борьбу с воровством и повальной коррупцией, защиту своей экономики и политики от давления со стороны. Поэтому второе направление анализа исходит из возможности наступления для страны еще более тяжелого «тяжелого времени». Какова может быть глубина кризиса, приходится только догадываться: череда внешних угроз и внутренних катаклизмов, коллапс хозяйства и инфраструктуры, крайние лишения для населения… Весь вопрос в степени энтропии: сохранятся ли, окажутся ли дееспособными к этому времени костяк и функциональные качества российской государственности и возобладает ли внутри общества вектор центростремительный: к какой-либо упорядоченности, к коллективному спасению и преодолению возникших трудностей, доверия хотя бы к одной политической силе. Или распад страны, начавшийся с пресловутым «застоем» и активно идущий уже более двадцати лет, зайдет так далеко, что центробежные силы рассеют, распылят нацию в дисперсную массу, произведя региональные и общие конфликты, массовые столкновения за отделение территорий и войну «всех против всех», и, как следствие - установление протектората со стороны мировых центров власти.

Упования наши, конечно же, относятся к сохранению России и русского этноса в истории. Тем не менее, не приходится отрицать, что сумма негативных тенденций близка к критической. Один Бог знает, на чем и каким образом все это может закончиться и перетечь в новое, более позитивное русло. Актуальность при этом безусловно сохраняют личные качества каждого: внутренняя зрелость, крепость, способность не затеряться среди опасных стремнин и общих смятений, умение прижиться к новым условиям, довольствоваться малым, обнадежить и дать опереться на свою руку тем, кто рядом, не терять смысла и цели, веры в помощь от Бога и в лучшее в людях.

Наконец, третья возможность имеет ввиду перспективу, при которой в процессе российских переходных преобразований (транзита) откроется необходимость и в мировом транзите. Предпосылки для изменения нынешнего миропорядка и цивилизационных решений в целом уже были нами рассмотрены. Россия же от этого может получить, во-первых, больше свободы и поля для действий, а во-вторых, включиться в поиски новой необходимой «формулы жизни» — благо, чрезмерной самонадеянностью и прихотями мы до сих пор не страдали, а известные ресурсы, человеческие и природные, за нами еще остаются.

Откроет ли будущее перспективы для этого — вопрос, на который из сегодняшнего нашего положения, исполненного тревог и сомнений, невозможно разглядеть ясных ответов. «Куда движется мир?» — содержание этой проблемы мало зависит не только от выбора рядового человека, но даже и от когорты «сильных мира сего», ибо многие исторические процессы стартовали давно и являются по сути своей необратимыми. В то же время правомерен и актуален вопрос: «Куда движемся мы: я и те, кто вокруг меня?» И ответ на это - в нашей власти, во власти каждого, кто осознает контекст современности, готов сыграть конструктивную роль в осмыслении, подготовке и утверждении возможного будущего.